Ситуационная композицию

Дион остался честен перед собой и народом. Он говорит императору правду - что тот пригрел мерзавцев вроде Сервилия, что душит свободу и убивает невинных людей. Но тут прибыл старый корникуларий Бибул с неожиданной вестью: войска мятежника Луция вдребезги разбиты. Рим ждет своего императора. Домициан спешит в столицу.

Третья часть притчевого сюжета заключается в том, что судьба улыбнулась Диону: он при дворе занял место Сервилия, обласкан цезарем, а красавица Лоллия дарит ему свое внимание. Но и Сервилий не дремлет, он ищет путей к возвращению. В этом ему помогает и Дион.

Ситуация вновь в пользу не Диона, а Сервилия: он помилован, тот неприятный «проступочек» его помнят, но теперь, когда Домициан объявил войну против сарматов, когда он заказал золотые и серебряные статуи, изображающие его как всесильного императора, ему особенно необходим Сервилий. Именно он первым воскликнул, угадав момент, когда надо было это воскликнуть: «Государь и бог!..» И опять сложил восторженные вирши: «Высшее счастье отдать свою жизнь за Домициана».

Правда Диона никому не нужна. Его опять выгоняют из дворца, «по собственному желанию». С ним уходит теперь юноша - сам Великий Ювенал...

Дион всегда остается самим собой - мудрым трибуном, громовержцем, сатириком, всегда и в любых обстоятельствах: и когда стоит перед цезарем впервые во дворце - нищий, не имеющий достатка, и когда пьет вино с Домицианом, случайно забредшим в его дом прохожим.

Более всего смысл притчи проявился в образе Сервилия; для него три ступени развития сюжета - три степени предательства и пресмыкательства по принципу: «Чего изволите?» Он удобен, он угоден.

Сильным характером в «Римской комедии» является император Домициан, хитроватый деспот с повадками мужика и грубияна, часто вспоминающий о своей юности, о Гранатовой улице, где он голодал, нищенствовал, писал стихи и думал только о том, как занять трон. Цезарь любит поговорить об искусстве, поучить поэтов, как писать стихи, хотя он их и презирает: «Плевать я хотел на твоих поэтов! До одного! А уж сатирики, те совсем отпетая публика».