Публицистика, поэзия, проза

До прихода Глумова он читал при свече. Теперь пришел Глумов, и Крутицкий вспомнил об этой свече, хочет ее задуть, прилежно дует, но она не гаснет. Глумов, быстро сообразив, из-под плеча мощным выдохом задул свечу. Крутицкий - Лебедев насторожился; глаза его засверкали лукавством: «Кто? Я или ты?» Глумов дал понять: «Конечно же вы, ваше превосходительство!» От этого и пошло стариковское блаженство. Слушая, что написал за него Глумов, Крутицкий просиял, раздобрел: «Умно... Умно... Старайтесь!..»

В конце этой сцены Крутицкий, спускаясь, не очень совладал со стремянкой, грохнулся па пол, на колени. Тут рядом с ним упал на колени и Глумов и, не вставая с колен, удаляется - марш, марш! Сияет Крутицкий, кричит вдогонку удаляющемуся Глумову: «Прощай, мой любезный!» - и все машет рукой, будто на параде. Глумов исчез, а он все машет ручкой - вверх, вниз... Заметил, что машет самому себе,- это его забавляет. Ему интересно. Опять ручкой - вверх, вниз... И, ликуя, смеется этот грозный когда-то генерал, а теперь выжившая из ума старая развалина.

Товстоногов своими спектаклями русских классиков продемонстрировал высокую их народность и обличительность. Его искусство вылилось в «живую форму своего суда над жизнью». Режиссер, используя различные способы игрового действия, укрупнял психологически и социально ситуации и характеры, тем самым приближая их к современному мышлению.

В последние годы выявилась живительная потребность в политической публицистике, в необходимости гласности и выражения собственного мнения. Зажимщики сатиры и критики, привыкшие не выносить сор из избы, получили публичную кличку - «листы». Это точное словцо пустил в обиход Евг. Евтушенко в статье «Личное мнение», в которой он пишет: «Правда из рук друга - лекарство, из недобрых рук яд. Сейчас, когда наше государство выросло, окрепло, мы тем более не должны опасаться собственной критической откровенности личных мнений, ибо эта откровенность - признак нашей зрелости, а сглаживание острых углов - признак слабости» .